Будильник прозвенел в полпятого. Второй раз за поездку, и второй раз его можно было честно не услышать. Но когда идёшь на рыбалку, утро начинается раньше, чем тело соглашается.
Костёр прогорел до углей. Мы быстро собрали снасти, взяли термос, надели куртки — у воды всегда холоднее, чем кажется, — и пошли к реке через росистый луг. Ботинки сразу промокли, штаны тоже, и это не испортило настроения. Летом мокрые ноги на рассвете приятны, странно, но правда.
Косьва в пять утра выглядит не как река, а как молоко. Туман стоит над водой плотным одеялом, и только местами видно тёмную воду. Противоположного берега нет — есть серая полоса, за которой угадывается лес.
Тишина такая, что слышно собственное сердце. Потом привыкаешь и начинаешь различать звуки: где-то плеснула рыба, за спиной в кустах завозилась птица, вдалеке прошёл по мосту грузовик. Тишина не пустая, она полная.
Мы размотали снасти у самой воды. Удочки, лёгкие блёсны, немного наживки. Руки на холоде не гнутся, узлы вяжутся плохо, и мы шипим друг на друга шёпотом, потому что громко в такое утро говорить не хочется.
Пока вязали, заметили, что у берега вдоль кромки воды стоит тонкая полоска наледи — не лёд, а что-то вроде холодного дыхания реки. Днём она исчезнет, к десяти от неё не останется и следа. Вот из-за таких мелочей раннее утро и кажется отдельной страной, в которую пускают не всех.
Первый заброс всегда волнительный. Всегда кажется, что именно сейчас, именно на этом месте, будет поклёвка. Обычно — нет. Обычно ты просто стоишь, смотришь на поплавок и слушаешь, как просыпается день.
Мы так стояли минут сорок. Солнце поднималось за лесом, туман начал подниматься, стягиваться в полосы, и река открывалась постепенно. Сначала у берегов, потом по центру. Мир возвращался из белого в цветной, и это был отдельный спектакль, который стоит всей дороги сюда.
Пока ждали, разговаривали совсем мало. Иногда кто-то показывал на воду: смотри, вон там, у коряги. Мы смотрели, кивали, снова молчали. В такое утро слова не нужны, а если что-то и скажешь, то потом сам не вспомнишь что.
И друг прошептал: «Есть». Тихо, без крика, потому что кричать в это утро — преступление.
Рыба шла не бурно, но честно. Пара окуней, язь, ещё одна поклёвка, которую не вытащили, — сошла у берега. Совсем не рекорд, но нам и не нужен был рекорд. Хотелось тишины и вот этих двух часов, когда река принадлежит только тебе и туману.
Крупную рыбу мы всегда отпускаем — не из сентиментальности, а из простого уважения к реке. Мелкие окуни, которых брали на уху, были честной добычей. Когда держишь в руках холодную скользкую рыбу, в голове становится пусто и хорошо.
Потом туман поднялся совсем, солнце ударило в воду, и рыбалка закончилась как по звонку. Это особенность летнего утра: пока туман — берёт, только солнце встало — тишина. Мы это знали и почему-то всё равно удивлялись. Наверное, хотелось, чтобы продолжалось дольше.
Мы ещё сделали несколько забросов в тени у кустов — из принципа. Клевать перестало совсем. Тогда друг сказал: всё, пошли варить. И это было правильное решение, потому что дальше стоять смысла уже не было, а уха ждала.
Уха на костре — это не рецепт, это процесс. Мы всегда делаем одинаково: чистим рыбу, ставим воду, кладём картошку, репчатый лук, потом рыбу. Соль, чёрный перец, лавровый лист. Всё. Никаких кулинарных изысков, потому что у реки изыски лишние.
Варили медленно, не торопясь. Пока закипало, ещё раз прошли по берегу, размяли ноги, посмотрели на наши же следы в росе — цепочка на траве, которая к полудню высохнет. У костра пахло дымом и ухой, и от этого запаха кружилась голова.
Про котёл надо сказать отдельно. Мы всегда берём один, большой, на всех. Не потому, что экономим, а потому, что у одной ухи один вкус. Из двух костров и двух рецептов получается уже не уха, а соревнование.
Ели по кругу, из одной кружки. Горячо, обжигает, хочется сразу ещё. Вторую порцию пришлось делить ложкой: на всех ложек не взяли, и это никого не смутило. У реки такие вещи не имеют значения.
После ухи мы не спешили уходить. Сидели на берегу, смотрели на воду, вспоминали прошлые рыбалки. Как один раз ждали весь день и не поймали ничего. Как в другой у меня сорвалась рыба размером с руку, и я до сих пор уверена: она была гигантская. Друг кивает и не спорит, потому что у всех есть такая же невыловленная рыба.
У воды разговоры идут легко, без пауз и неловкости. Тут не надо ничего придумывать, потому что вокруг и так всё происходит: чайки, рыба, течение. Ты просто часть утра.
Мы собрались, потушили костёр, убрали мусор с берега — своего и чужого, такое правило. Мокрые ботинки остались мокрыми, снасти — смотанными, кружки — грязными. Дома всё это будет отмываться, сушиться, но у реки о таких мелочах не думаешь.
Обратно шли по тому же лугу, только теперь он высох и звенел от кузнечиков. У воды мы провели четыре часа, а казалось — полдня и ещё немного. Роса на траве успела испариться, следов наших уже не было.
Нас спрашивают, зачем мучить себя ранними подъёмами, если можно приехать на реку к десяти. Отвечаю просто: в десять ты приходишь к реке, а это утро ты встречаешь на реке. Разница огромная.
В пять утра вода спокойнее, тень гуще, рыба ближе к берегу. Но главное не в рыбе. В эти два часа на реке нет никого: ни других рыбаков, ни лодок, ни шума. Только ты, туман и вода. Потом придёт день со своими заботами и разговорами, и ты будешь вспоминать это утро как маленький отпуск, который выдала река.
Мы уехали около девяти. Солнце уже припекало, туман давно растаял, река стала обычной. А у нас остались уха, честная усталость и ощущение, что день мы уже не потратили.
В следующую субботу будильник снова прозвенит в полпятого. Мы его поставим, потом дважды отложим, потом встанем и пойдём к машине в темноте. И у реки нас встретит туман — тот же, что и всегда, и каждый раз новый. Ради этого и встаём.
